Совет в бывшем театре

Там, где тянулись деревянные причалы и стояли покосившиеся сараи, когда‑то был речной порт. И можно было угадать, каким он был: ряды складов, от которых теперь остались лишь огрызки стен, подъездные пути для монорельсовых повозок и грузовиков, посадочные площадки для трейлеров… Когда этот порт в одночасье обезлюдел, он быстро пришёл в упадок. Потом окрестные жители забрались в склады и растащили оттуда то, что могло представлять ценность в хозяйстве, но рельсы остались на месте – портальные краны, рухнув со временем, перегородили подъездные пути, как скелеты вымерших чудовищ. Лишь один каким‑то чудом остался стоять, склонив набок острую морду. То, что было слишком тяжело или не пригодилось людям, так и продолжало валяться, ржаветь, гнить, пылиться. И потому некогда широкая улица, что вела от причалов вверх, к Городу, вынуждена была виться, огибая груды камней и бетона, проржавевшие бухты кабелей, рассыпавшиеся стопы стальных отливок, пустые контейнеры; на мостовой возвышались холмы и холмики, и теперь уж не угадать было, из чего такой холм возник, – то ли это была когда‑то гора удобрений, высыпавшихся из мешков, то ли железная руда, то ли окаменевшая соль. Есть миллионы вещей и продуктов, без которых не обойтись цивилизованному обществу и которые не понятны, не нужны и даже вредны для первобытных людей. Среди этого запустения лениво бродили мелкие куры, вороны расклевывали чудом уцелевший пластиковый мешок. Из погнутой и пробитой в нескольких местах цистерны, на которой ещё можно было угадать надпись «Ацетилен», выглядывала тощая собака, нищие и калеки сидели в ряд под выложенной цветными плитками в стене буквами «Холо..льник N 67», протягивали худые руки и бормотали:

– Подайте славным рыцарям, умирающим от голода!

Выше по склону склады кончились, и потянулись оплетённые лианами и диким виноградом, невероятные по размерам руины какого‑то учреждения, передняя стена которого с дырками выбитых окон поднималась этажей на двадцать, а сквозь оконные проёмы было видно небо и остатки гнутой арматуры. Дальше когда‑то был район вилл и домов, которые прятались в садах. От садов остались редкие одичавшие деревья. Аллея высохших пальм вела к изысканным, вырезанным из розового камня воротам, от которых сохранилась лишь одна створка. Стены некоторых вилл стояли, перекрытые сверху жердями и кусками железа. Другие рухнули, и на их руинах выросли хижины и кривули‑домики нынешних жителей Города.

А дорога вела все выше и выше, она обогнула стройное, ничуть не тронутое временем здание с высокой красной башней. Здание было обвешано разноцветными флагами. У входа стояли два вкушеца в синих тогах, расшитых серебряными звёздами.

Братья‑близнецы поклонились этому зданию, приложив руки к сердцам, воины гладили себя ладонями по щекам. Наверное, решила Алиса, это местный собор.

За собором с площади открылся вид на море.

Вернее, на море и на небо сразу – они были голубыми и сливались на горизонте так незаметно, что не догадаешься, где кончается вода, а где начинается воздух.

С этой площадки открывался другой мир, он был шире, душистей и даже теплее. И теплота в нём была наполнена упругим ветром, который мог разгуляться, набрать силу и впитать в себя просторы моря, пышность облаков и запах соли…

Море было пустым. Только у берега, куда сбегали кривые, узкие улочки, чернели полоски рыбачьих лодок, а далеко, у самого горизонта, виднелся одинокий белый парус.

Занудные, скучные и пыльные запахи города сразу исчезли…

Единороги замерли, глядя вперёд, – возможно, они никогда ещё не видели моря и не знали, какие бывают в мире просторы.

Один из единорогов легонько ударил золотым копытом по камню, и из камня вырвался столб искр. Братья тоже не двигались и тоже молча глядели вперёд; они были лесными жителями, а в лесу горизонт всегда закрыт деревьями, мир ограждён зелёными стенами.

Сзади слышалось дыхание воинов. Но никто не сказал ни слова.

И неизвестно, сколько бы длилась эта сцена, если бы не пронзительный голос Вери‑Мери:

– Поклоны, поклоны, мы не можем задерживаться!

– Проклятие! – Левый Крот ударил единственным сапогом в бок единорога, тот недовольно дёрнул головой, но подчинился и медленно начал спускаться вниз.

Они долго ехали по улицам, кривым и вблизи совсем не таким приятным и весёлым, какими казались с верхней площади. Они были пыльными и грязными, там стояла вонь от жаровень, бродили облезлые псы, из‑за покосившихся заборов вылезали цепкие колючки кустов, в пыли возились грязные детишки. Море часто пропадало из виду, но присутствие его все равно ощущалось – сейчас откроется за поворотом, сейчас блеснёт между кустов.

Минут через десять они выехали на большой плац, окружённый некогда роскошными, а теперь запущенными и полуразрушенными строениями. На фронтоне одного из них, над колоннами – пять на месте, шестая рухнула и валяется, рассыпавшись на каменные бочонки, – выбиты слова: «Музей искусств». Перед музеем – деревянные ящики, затянутые с одной стороны решётками. В ящиках скорчились голые люди. К столбу, врытому в землю перед входом в музей, был привязан человек, два других полосовали его бичами и после каждого удара на спине несчастного вздувалась красная полоса.

– Что там? – спросила Алиса.

– Тюрьма, – ответил Левый Крот равнодушно.

– Тюрьма? А раньше что было?

– Здесь всегда была тюрьма, – откликнулся Вери‑Мери, что семенил рядом с единорогом, стараясь не отстать. – Там даже написано: «Тюрьма». – И он показал потной ручкой на надпись: «Музей искусств».

– Кто вам сказал? – спросила Алиса.

– Все знают, – ответил Вери‑Мери.

Рыцари свернули к другому, самому большому на той площади дому. И не надо было быть мудрецом, чтобы догадаться, что там когда‑то был театр: над широким входом, к которому вела пологая лестница, виднелись полустёртые изображения поющих и танцующих фигур.