Заговор голубых

Когда Квач свистнул. Зет не удивился. Он только засмеялся, а потом, доброжелательно, но лукаво взглянув на Юрку и Шарика, что-то сказал товарищу.

Квач кивнул и, озорно, победно поблескивая темными, чуть навыкате глазами, наклонился к космонавту и что-то стал ему говорить. По тому, как Квач нет-нет да поглядывал на Юрку и Шарика, Бойцов понял, что речь идет о них. И это было не очень-то приятно. Ведь каждому будет не по себе, когда говорят о нем, а он не знает, что именно. Вот почему и утверждают, что секретничать в компании – неприлично, а тем более секретничать, используя знание языка, который не понимают другие.

Но Юрка всегда был справедливым человеком, и, хотя ему было и неприятно, он все-таки подумал: «А что же им делать? Они не знают русского языка, а я не знаю ихнего».

И все-таки на душе было неспокойно. Тем более, что Зет, все время посмеиваясь и покачивая головой, вдруг перестал улыбаться и, строго посмотрев на Юрку, видимо, запротестовал против какого-то предложения Квача. Но тот взял Зета за плечо и, наверное, уговорил товарища. Зет успокоился, кивнул и сейчас же вышел.

Шарик вскочил на ноги, взвизгнул и закрутил хвостом. В помещение вошли два других космонавта. Они толкали перед собой легкие колясочки из того же матово поблескивающего материала, что и стены космического корабля. На колясочках стояли тарелки, стаканы, бу-тылкп, миски, и Юрка понял, что привезли еду.

Шарик так беспокойно завертелся у Юрки-ных ног, что ему стало даже стыдно за лохматого друга – голубые люди могли подумать, что он совсем не кормит собаку. Поэтому Юрка нагнулся и, поглаживая шелковистую шерсть, как маленького, уговаривал Шарика:

– Ну нехорошо же… Потерпи маленько. Выйдем на поляну, и я тебе всю… нет, не всю, но половину колбасы отдам. Не вертись!

Но Шарик, хоть и перестал вертеться и даже присел, все равно нетерпеливо перебирал передними лапами, то и дело взглядывал на Юрку и нахально облизывался.

Пока Миро и Тэн расставляли посуду на столе, вернулся и Зет. Он принес странные, похожие на радионаушники приборы, от которых тянулись тонкие провода, и положил их на выросшие по бокам комнаты диваны-кровати. Квач заговорщически улыбнулся и кивнул, а потом широко расставил руки и жестом хлебосольного хозяина пригласил Юрия к столу.

Юрий не знал, как поступить – сразу садиться или, может быть, немного поотказы-ваться, чтобы голубые люди не подумали, что он такой уж голодный. Все-таки для соблюдения настоящего мужского достоинства следовало бы сказать что-нибудь вроде: «Нет, благодарю вас, я сыт». Или: «Ну, зачем такое беспокойство – мы уже завтракали». В крайнем случае, можно было сказать еще и так:

«Да вы не беспокойтесь, ешьте сами». Юрка на минуту споткнулся: «А как сказать правильно:

ешьте или кушайте?» И мысленно поправился:

«Кушайте!» Но опять смутился – уж очень это самое «кушайте» было жеманным, каким-то ненастоящим. Поэтому он опять поправился:

«Ешьте сами, а мы посидим, посмотрим…»

Ничего другого он не успел придумать, потому что Шарик взвизгнул и обиженно посмотрел на Юрку: «Ты что ж, в лесу меня голодом морил и теперь собираешься отказываться? Имей в виду – я против! Если люди угощают, отказываться неприлично: подумают, что ты или задавака и трепач, или что ты брезгуешь, не доверяешь им».

Вот почему Юрий вздохнул и сел на тот самый зеленоватый стул, который ему показали.

Шарик сейчас же устроился рядом со стулом и поднял нос кверху. Но космонавты не спешили садиться. Они столпились возле Юркиного места и наперебой приглашали Шарика сесть за стол. Только тут стало понятным, почему один – самый красивый, ярко-алый – стул был выше и уже других: он с самого начала предназначался Шарику.

Напрасно Юрка объяснял, что собака должна есть где-нибудь в уголке, в крайнем случае возле его ног, что Шарик не привычен к такой заботе и по своей неопытности может натворить что-нибудь не совсем приличное, – голубые люди были настойчивы. И как Юрка ни следил за ними, по всему было видно – разыгрывать его они не собирались. И Юрка усадил Шарика на ярко-алое кресло.

Шарик всего несколько секунд был как бы смущен и растерян, но через некоторое время он повел себя так, словно всю свою собачью жизнь сидел в космических кораблях за одним столом с экипажем и ел с тарелок из неизвестного материала.

Завтракали чинно, благородно, с ложками и вилками. Но что-то Юрке не нравилось. Все было чем-то не похоже на то, что ему всегда нравилось. Всего, кажется, было вдоволь: где нужно – соли и сахара, а где требовалось – горчички.

И все-таки не было того настоящего вкуса, который бывает в доброй еде. И прежде всего, не было хлеба. Дома Юрка мало ел хлеба – всегда было некогда. Утром, перед школой, он просыпал: хлеб есть некогда. Выпьет молока – и бегом. В обед – ребята ждут. Опять спешка. В ужин вообще наедаться не следует – так говорит наука. Получалось, что хлеб есть было некогда.

Но в перерывах между делами Юрка очень любил отрезать добрый ломоть, посыпать солью и съесть его где-нибудь на полдороге или на лавочке, болтая с приятелями. Тогда хлеб бывает настоящим хлебом – вкусным, пахучим, емким. А за обедом или завтраком он ведь вроде и не главное. Так, обязательная нагрузка.

На завтрак в космическом корабле хлеба явно не хватало. Конечно, обойтись без него было нетрудно – были какие-то коржики, но хлеба все-таки не хватало. Вспомнилось, что есть народы, которые совсем не едят хлеба, – например, китайцы. Им хватает одной крутой рисовой каши, пресной и без запаха.